"Послушай, -- сказал он, -- как все
молодые люди, я тоже когда-то думал о самоубийстве. Кто из нас к тридцати
годам не убивал себя два-три раза? Однако я ничего лучше не нашел, как
изнурить себя в наслаждениях. Погрузившись в глубочайший разгул, ты убьешь
свою страсть... или самого себя. Невоздержанность, милый мой, -- царица всех
смертей. Разве не от нее исходит апоплексический удар? Апоплексия -- это
пистолетный выстрел без промаха. Оргии даруют нам все физические
наслаждения: разве это не тот же опиум, только в мелкой монете? Принуждая
нас пить сверх меры, кутеж вызывает нас на смертный бой. Разве бочка
мальвазии герцога Кларенса[] не вкуснее, чем ил на дне
Сены? И всякий раз, когда мы честно валимся под стол, не легкий ли это
обморок от угара? А если нас подбирает патруль и мы вытягиваемся на холодных
нарах в кордегардии, то разве тут не все удовольствия морга, минус
вспученный, вздутый, синий, зеленый живот, плюс сознание кризиса? Ах, --
продолжал он, -- это длительное самоубийство не то, что смерть
обанкротившегося бакалейщика! Лавочники опозорили реку, -- они бросаются в
воду, чтобы растрогать своих кредиторов. На твоем месте я постарался бы
умереть изящно. Если хочешь создать новый вид смерти, сражайся на поединке с
жизнью так, как я тебе говорил, -- я буду твоим секундантом. Мне скучно, я
разочарован. У эльзаски, которую мне предложили в жены, шесть пальцев на
левой ноге, -- я не могу жить с шестипалой женой! Про это узнают, я стану
посмешищем. У нее только восемнадцать тысяч франков дохода, -- состояние ее
уменьшается, а число пальцев увеличивается. К черту!.. Будем вести безумную
жизнь -- может быть, случайно и найдем счастье!"